Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (
совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть,
на много дней.
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том
совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.
А ведь
на счет же крестьянских оброков или, что еще хуже,
на счет
совести нашего брата.
Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что был чист
на своей
совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
— Нет, брат! она такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы
на глазах. Нет, ты не держи меня; как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной
совести.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери, начать дело с матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение
совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился
на похищение.
Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей
совести; но теперь он должен был выстрелить
на воздух, или сделаться убийцей, или, наконец, оставить свой подлый замысел и подвергнуться одинаковой со мною опасности.
Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже
на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по
совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже…
— Нет уж, это что же, — вдруг заметила одна из группы, качая головой
на Дуклиду. — Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от одной только
совести провалилась…
О, тут мы при случае и нравственное чувство наше придавим; свободу, спокойствие, даже
совесть, все, все
на толкучий рынок снесем.
Хотел было я ему, как узнал это все, так, для очистки
совести, тоже струю пустить, да
на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и я повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
— Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то
совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек
на выпивку!
Всю эту психологию мы совсем уничтожим, все подозрения
на вас в ничто обращу, так что ваше преступление вроде помрачения какого-то представится, потому, по
совести, оно помрачение и есть.
Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная
совесть в высшей степени спокойна
на этот счет.
Видал я
на своём веку,
Что так же с правдой поступают.
Поколе
совесть в нас чиста,
То правда нам мила и правда нам свята,
Её и слушают, и принимают:
Но только стал кривить душей,
То правду дале от ушей.
И всякий, как дитя, чесать волос не хочет,
Когда их склочет.
Глядя
на других, Илья Ильич и сам перепугался, хотя и он и все прочие знали, что начальник ограничится замечанием; но собственная
совесть была гораздо строже выговора.
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды
на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты
на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей
совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед самим собою. Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упреки
совести язвили его, как иглы, и он всеми силами старался свергнуть с себя бремя этих упреков, найти виноватого вне себя и
на него обратить жало их. Но
на кого?
Спроси же строго у своей
совести и скажи — я поверю тебе, я тебя знаю: станет ли тебя
на всю жизнь?
Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас
на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда
совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.
Зато Обломов был прав
на деле: ни одного пятна, упрека в холодном, бездушном цинизме, без увлечения и без борьбы, не лежало
на его
совести. Он не мог слушать ежедневных рассказов о том, как один переменил лошадей, мебель, а тот — женщину… и какие издержки повели за собой перемены…
Пришел и сам Ермил Ильич,
Босой, худой, с колодками,
С веревкой
на руках,
Пришел, сказал: «Была пора,
Судил я вас по
совести,
Теперь я сам грешнее вас:
Судите вы меня!»
И в ноги поклонился нам.
Вздрогнула я, одумалась.
— Нет, — говорю, — я Демушку
Любила, берегла… —
«А зельем не поила ты?
А мышьяку не сыпала?»
— Нет! сохрани Господь!.. —
И тут я покорилася,
Я в ноги поклонилася:
— Будь жалостлив, будь добр!
Вели без поругания
Честному погребению
Ребеночка предать!
Я мать ему!.. — Упросишь ли?
В груди у них нет душеньки,
В глазах у них нет
совести,
На шее — нет креста!
Пускай народу ведомо,
Что целые селения
На попрошайство осенью,
Как
на доходный промысел,
Идут: в народной
совестиУставилось решение,
Что больше тут злосчастия,
Чем лжи, — им подают.
Ты дай нам слово верное
На нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
По
совести, по разуму,
По правде отвечать,
Не то с своей заботушкой
К другому мы пойдем...
Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал
на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл.
Буллу свою начинает он жалобою
на диавола, который куколь сеет во пшенице, и говорит: «Узнав, что посредством сказанного искусства многие книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения, учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве, всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим и всем, кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Майнцким, Триерским и Магдебургским архиепископами или их наместниками в областях, их, в пользу апостольской камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг, сочинений или писаний печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же
совесть обременяем, да прежде, нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего».
Если здесь нет
на тебя суда, — но пред судиею, не ведающим лицеприятия, давшим некогда и тебе путеводителя благого,
совесть, но коего развратный твой рассудок давно изгнал из своего жилища, из сердца твоего.
Все это так чинно, аккуратно лежит
на своем месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Карла Иваныча
совесть чиста и душа покойна.
Чувство это было так неожиданно и странно, что Степан Аркадьич не поверил, что это был голос
совести, говоривший ему, что дурно то, что он был намерен делать. Степан Аркадьич сделал над собой усилие и поборол нашедшую
на него робость.
— Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и
на моей
совести будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность. Так вы советуете нож к горлу?
— Да, вы. Вы
на меня никогда не смотрите, точно у вас
совесть не чиста.
Совесть почти не упрекала Фенечку; но мысль о настоящей причине ссоры мучила ее по временам; да и Павел Петрович глядел
на нее так странно… так, что она, даже обернувшись к нему спиною, чувствовала
на себе его глаза. Она похудела от непрестанной внутренней тревоги и, как водится, стала еще милей.
— Конечно, какую хочешь, — прибавил Николай Иваныч, медленно складывая руки
на груди. — В этом тебе указу нету. Пой какую хочешь; да только пой хорошо; а мы уж потом решим по
совести.
Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается
на его
совесть.
— Помните вы его трагический вопль о необходимости «делать огромные усилия ума и
совести для того, чтоб построить жизнь
на явной лжи, фальши и риторике»?
— Глупая птица. А Успенский все-таки оптимист, жизнь строится
на риторике и
на лжи очень легко, никто не делает «огромных» насилий над
совестью и разумом.
Перечислил, по докладу Мережковского в «Религиозно-философском собрании», все грехи Толстого против религии, науки, искусства, напомнил его заявление Льва, чтоб «затянули
на старом горле его намыленную петлю», и объяснил все это болезнью
совести.
Софья (одна, глядя
на часы). Дядюшка скоро должен вытти. (Садясь.) Я его здесь подожду. (Вынимает книжку и прочитав несколько.) Это правда. Как не быть довольну сердцу, когда спокойна
совесть! (Прочитав опять несколько.) Нельзя не любить правил добродетели. Они — способы к счастью. (Прочитав еще несколько, взглянула и, увидев Стародума, к нему подбегает.)
— Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы все душить да резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови
на твоей
совести?
Совесть моя была чиста; я суда не боялся; но мысль отсрочить минуту сладкого свидания, может быть,
на несколько еще месяцев — устрашала меня.
Не казнь страшна: пращур [Пращур — предок.] мой умер
на лобном месте, [Лобное место — возвышение
на Красной площади, где иногда казнили государственных преступников.] отстаивая то, что почитал святынею своей
совести; отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым.
— Как за что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, то есть по
совести и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого
на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-на-все разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить
на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной
совести».
Так, например, известно было, что, находясь при действующей армии провиантмейстером, он довольно непринужденно распоряжался казенною собственностью и облегчал себя от нареканий собственной
совести только тем, что, взирая
на солдат, евших затхлый хлеб, проливал обильные слезы.
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет
совести, видно, и
на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами
на мосту ругнули
на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
Прежде всего нужно пересыпать канупером, а потом уже…» Ну, я
на вас ссылаюсь, любезные читатели, скажите по
совести, слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы яблоки пересыпали канупером?
Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы всех приходивших к нему исповедовать сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда
на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его
совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово.
Что означало это битье себя по груди по этому месту и
на что он тем хотел указать — это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места груди» позор, который он носил
на ней и который так давил его
совесть.
Но этого он не прибавил:
на одно
совести хватило, а
на другое нет?